Неточные совпадения
Вперед, вперед, моя исторья!
Лицо нас
новое зовет.
В пяти верстах от Красногорья,
Деревни Ленского, живет
И здравствует еще доныне
В философической пустыне
Зарецкий, некогда буян,
Картежной шайки атаман,
Глава повес, трибун трактирный,
Теперь же добрый и простой
Отец семейства холостой,
Надежный друг, помещик мирный
И даже честный человек:
Так исправляется наш
век!
Старик Обломов как принял имение от отца, так передал его и сыну. Он хотя и жил весь
век в деревне, но не мудрил, не ломал себе головы над разными затеями, как это делают нынешние: как бы там открыть какие-нибудь
новые источники производительности земель или распространять и усиливать старые и т. п. Как и чем засевались поля при дедушке, какие были пути сбыта полевых продуктов тогда, такие остались и при нем.
Не видать ни Захара, ни Анисьи:
новая толстая кухарка распоряжается на кухне, нехотя и грубо исполняя тихие приказания Агафьи Матвеевны, да та же Акулина, с заткнутым за пояс подолом, моет корыта и корчаги; тот же сонный дворник и в том же тулупе праздно доживает свой
век в конуре.
Потом свою вахлацкую,
Родную, хором грянули,
Протяжную, печальную,
Иных покамест нет.
Не диво ли? широкая
Сторонка Русь крещеная,
Народу в ней тьма тём,
А ни в одной-то душеньке
Спокон
веков до нашего
Не загорелась песенка
Веселая и ясная,
Как вёдреный денек.
Не дивно ли? не страшно ли?
О время, время
новое!
Ты тоже в песне скажешься,
Но как?.. Душа народная!
Воссмейся ж наконец!
В 50–60-х гг. XIX
века в русской живописи зарождается
новое, реалистическое направление, получившее название передвижнечества.
Веки ее покраснели, горько шевельнулись губы, и
новая слеза прокатилась из-под густых ресниц, останавливаясь и лучисто сверкая на щеке.
— Совет невежды! В тот
век, когда Бергсон начинает
новую эру в истории философии…
В окно смотрели три звезды, вкрапленные в голубоватое серебро лунного неба. Петь кончили, и точно от этого стало холодней. Самгин подошел к нарам, бесшумно лег, окутался с головой одеялом, чтоб не видеть сквозь
веки фосфорически светящегося лунного сумрака в камере, и почувствовал, что его давит
новый страшок, не похожий на тот, который он испытал на Невском; тогда пугала смерть, теперь — жизнь.
К счастию, однако ж, на этот раз опасения оказались неосновательными. Через неделю прибыл из губернии
новый градоначальник и превосходством принятых им административных мер заставил забыть всех старых градоначальников, а в том числе и Фердыщенку. Это был Василиск Семенович Бородавкин, с которого, собственно, и начинается золотой
век Глупова. Страхи рассеялись, урожаи пошли за урожаями, комет не появлялось, а денег развелось такое множество, что даже куры не клевали их… Потому что это были ассигнации.
20) Угрюм-Бурчеев, бывый прохвост. [Искаженное наименование «профоса» — солдата в армии XVIII
века, убиравшего нечистоты и приводившего в исполнение приговоры о телесном наказании.] Разрушил старый город и построил другой на
новом месте.
— Не бойся его. Страшен величием пред нами, ужасен высотою своею, но милостив бесконечно, нам из любви уподобился и веселится с нами, воду в вино превращает, чтобы не пресекалась радость гостей,
новых гостей ждет,
новых беспрерывно зовет и уже на
веки веков. Вон и вино несут
новое, видишь, сосуды несут…»
В
века новой истории, которая уже перестала быть
новой и стала очень старой, все сферы культуры и общественной жизни начали жить и развиваться лишь по собственному закону, не подчиняясь никакому духовному центру.
В
века новой истории пытались рационализировать начало власти, создав теорию социального договора.
Нужно помнить, что национализм — явление
новое, он развился лишь в XIX
веке, он пришел на смену средневековому и древнеримскому универсализму.
Он не мог противостоять потоку националистической реакции 80-х годов, не мог противостоять потоку декадентства в начале XX
века, не мог противостоять революционному потоку 1905 г., а потом
новому реакционному потоку, напору антисемитизма в эпоху Бейлиса, наконец, не может противостоять могучему потоку войны, подъему героического патриотизма и опасности шовинизма.
— Да, бабушка,
новые; старый
век проходит. Нельзя ему длиться два
века. Нужно же и
новому прийти!
— Вот спасибо!
Век не забуду… Ведь почин дороже денег… Теперь отыграюсь! Да! Сашку до копья разыграли. Дали ему утром сотенный билет, он прямо на вокзал в Нижний… А Цапля завтра
новую мельницу открывает, богатую.
Тогда еще Большая Дмитровка была сплошь дворянской: Долгорукие, Долгоруковы, Голицыны, Урусовы, Горчаковы, Салтыковы, Шаховские, Щербатовы, Мятлевы… Только позднее дворцы стали переходить в руки купечества, и на грани настоящего и прошлого
веков исчезли с фронтонов дворянские гербы, появились на стенах вывески
новых домовладельцев: Солодовниковы, Голофтеевы, Цыплаковы, Шелапутины, Хлудовы, Обидины, Ляпины…
Был еще слух, что молодой русский, бывший помещик, явился к величайшему из европейских мыслителей XIХ
века, отцу
новой философии, немцу, и сказал ему так: «у меня 30 000 талеров; мне нужно только 5 000; остальные я прошу взять у меня» (философ живет очень бедно).
Ср. введение Классена к I тому его издания избранных сочинений Беме.], начинает изложение своих мистических прозрений в своем трактате «О божественной и истинной метафизике» [Цитируется по готовящемуся к печати
новому изданию «Пути», которое представляет собой перепечатку (с несущественными изменениями) масонского, Новиковского издания начала XIX
века.] главой (I) «о неоткровенной Вечности», в которой кратко, но достаточно ясно формулирует основные начала отрицательного богословия, являющиеся для него prius всего богословствования.
«Познание немирового (Nichtweltlichen)» в современном переводе передано как «познание немирского» в том смысле, в каком в
Новом Завете «мудрость
века сего» противопоставляется «премудрости Божией» (1 Кор. 2:6–7).].
Вообще вопрос собственно о творении духов — ангелов и человека — остается наименее разъясненным в системе Беме, и это делает ее двусмысленной и даже многосмысленной, ибо, с одной стороны, разъясняя Fiat в смысле божественного детерминизма, он отвергает индетерминистический акт
нового творения, но в то же время порой он говорит об этом совершенно иначе [«Воля к этому изображению (ангелов) изошла из Отца, из свойства Отца возникла в слове или сердце Божием от
века, как вожделеющая воля к твари и к откровению Божества.
Итак, на эмпирической поверхности происходит разложение религиозного начала власти и торжествует секуляризация, а в мистической глубине подготовляется и назревает
новое откровение власти — явление теократии, предваряющее ее окончательное торжество за порогом этого зона [Термин древнегреческой философии, означающий «жизненный
век», «вечность»; в иудео-христианской традиции означает «мир», но не в пространственном смысле (космос), а в историческом и временном аспекте («
век», «эпоха»).]
Итак, которые удостоились увидеть зараз всеми вместе чувствами, как одним из многих чувств, сие всеблагое, которое и единое есть и многое, поелику есть всеблагое, те, говорю, поелику познали и каждодневно познают разными чувствами единого чувства разные вместе блага, как единое, не сознают во всем сказанном никакого различия, но созерцание называют ведением, и ведение созерцанием, слух зрением, и зрение слухом» (Слова преп. Симеона
Нового Богослова. I, 475).], хотя бы и оккультного, «мудрости
века сего» [«Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом» (1 Кор. 3:19).].
Цель истории ведет за историю, к «жизни будущего
века», а цель мира ведет за мир, к «
новой земле и
новому небу».
Разрыв становился неминуем, но Огарев еще долго жалел ее, еще долго хотел спасти ее, надеялся. И когда на минуту в ней пробуждалось нежное чувство или поэтическая струйка, он был готов забыть на
веки веков прошедшее и начать
новую жизнь гармонии, покоя, любви; но она не могла удержаться, теряла равновесие и всякий раз падала глубже. Нить за нитью болезненно рвался их союз до тех пор, пока беззвучно перетерлась последняя нитка, — и они расстались навсегда.
Война 1812 года положила им предел, — старые доживали свой
век,
новых не развивалось в том направлении.
Он печально указывал, к чему привели усилия целого
века: образование дало только
новые средства угнетения, церковь сделалась одною тенью, под которой покоится полиция; народ все выносит, все терпит, правительство все давит и гнетет.
Из книг другого типа: «Судьба человека в современном мире», которая гораздо лучше формулирует мою философию истории современности, чем «
Новое средневековье», и «Источники и смысл русского коммунизма», для которой должен был много перечитать по русской истории XIX
века, и «Русская идея».
Возникают
новые течения, противополагающие себя XIX
веку.
И католическая, и протестантская мысль были захвачены реакцией против гуманизма, против всех
веков нового времени.
Проблема
нового религиозного сознания в христианстве для меня стояла иначе, иначе формулировалась, чем в других течениях русской религиозной мысли начала XX
века.
После Руссо, после романтического движения XIX
века, появились
новые души, с более сложной и более свободно развернутой душевной жизнью.
Творческий подъем в литературе начала XX
века обогатил меня
новыми темами, усложнил мою мысль.
Была
новая проблематика религиозного сознания, связанная еще с течениями XIX
века (Хомяков, Достоевский, Вл. Соловьев).
Я много критиковал гуманизм в той его форме, в какой он сложился в
века новой истории.
Меня связывала со многими представителями русской религиозной мысли начала XX
века великая надежда, что возможно продолжение откровения в христианстве,
новое излияние Духа Святого.
Чешковский учит не столько о конце мира, сколько о конце
века, о наступлении
нового эона.
Вечером, у огня, я имел возможность хорошо рассмотреть своих
новых знакомых. Нахтохуские удэгейцы невысокого роста, сухощавы, имеют овальное лицо с выдающимися скулами, вогнутый нос, карие, широко расставленные глаза с небольшой монгольской складкой
век, довольно большой рот, неровные зубы и маленькие руки и ноги.
— Н-но-о? Ведь в кои-то
веки довелось испить дешевки. Михей-то Зотыч, тятенька, значит, в Шабрах строится, Симон на
новой мельнице, а мы, значит, с Емельяном в Прорыве руководствуем… Вот я и вырвался. Ах, братец ты мой, Галактион Михеич, и что вы только придумали! Уж можно сказать, што уважили вполне.
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон
веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач не положено брать. Опять же надо ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все бы видели да знали, что за
новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и не ведаешь!.. Ладно ли так? А?
Не
новое сказала ты, Дунюшка; восьмнадцать
веков тому назад… рабами лукавого твое слово было уж сказано.
Такова была закваска населения заволжских лесов, когда во второй половине XVII
века явились туда
новые насельники, бежавшие из сел и городов раскольники.
У магазина не было особенно бойкой розничной торговли; но, кроме"Библиотеки для чтения", тут была контора"Искры"и
нового еженедельника"
Век", только что пошедшего в ход с января 1861 года, и сразу очень бойко, под главным редакторством П.И.Вейнберга, перед тем постоянного сотрудника"Библиотеки"при Дружинине и Писемском.
Вышло это оттого, что Вена в те годы была совсем не город крупных и оригинальных дарований, и ее умственная жизнь сводилась, главным образом, к театру, музыке, легким удовольствиям, газетной прессе и легкой беллетристике весьма не первосортного достоинства. Те венские писатели, которые приподняли австрийскую беллетристику к концу XIX
века, были тогда еще детьми. Ни один романист не получил имени за пределами Австрии. Не чувствовалось никаких
новых течений, хотя бы и в декадентском духе.
В этот перерыв более чем в четверть
века Лондон успел сделаться
новым центром эмиграции. Туда направлялись и анархисты, и самые серьезные политические беглецы, как, например, тот русский революционер, который убил генерала Мезенцева и к году моего приезда в Лондон уже успел приобрести довольно громкое имя в английской публике своими романами из жизни наших бунтарей и заговорщиков.
И действительно, я написал целых четыре пьесы, из которых три были драмы и одна веселая, сатирическая комедия. Из них драма"Старое зло"была принята Писемским; а драму"Мать"я напечатал четыре года спустя уже в своем журнале «Библиотека для чтения», под псевдонимом; а из комедии появилось только
новое действие, в виде «сцен», в журнале «
Век» с сохранением первоначального заглавия «Наши знакомцы».
Управлялся он городской дирекцией. Это отзывалось уже
новыми порядками. Общий строй игры и постановки пьес для губернского города — совсем не плохие, никак не хуже (по тогдашнему времени), чем, например, частные театры Петербурга и Москвы и в конце XIX
века, прикидывая их к уровню образцовых сцен, за исключением, конечно, Художественного театра.
В начале XIX
века Баадер и Шеллинг учили, что религиозное откровение должно перейти в
новый фазис Св.
Почему же идеалы средних
веков не удались, не реализовались, почему наступила эпоха
нового богоотступничества, светского гуманизма, возрождения язычества, а затем атеистического позитивизма и позитивного социального строительства?